Евсей Наумович пожал плечами и боком зыркнул на Рунича, мол, не место подобной истории у гроба. Но Рунич не внял намеку и продолжал неторопливо, по-учительски, излагать историю, из-за которой над правой бровью Левки Моженова появился шрам. Никого не забыл помянуть Рунич: и тетку, что оставила в проходе вагона электрички мешок с луком, о который споткнулся полуголый Левка, и мальчика, что спешил, кривляясь, за полуголым Левкой, и женщину, на колени которой присел полуголый Левка, и, главное, спутника той женщины, что огрел Левку пивной бутылкой, оставив на всю жизнь шрам на его физиономии. Сообщение Рунича было бы уместным на поминках, и то не сразу, а после некоторого разогрева. Но сейчас, здесь, по соседству с еще тремя открытыми гробами, из которых торчали носы покойников, воспоминания Рунича звучали некстати.

– Вот каким он был гусаром, – продолжил Рунич.

– А каким он был вертолетчиком, – вставил кто-то со стороны тяжелых дубовых дверей зала.

– Кто был вертолетчиком?! – встрепенулось сразу несколько голосов.

– Кто-кто. Он и был вертолетчиком. Обернувшись, Евсей Наумович увидел незнакомца в вязанной шапчонке, натянутой на лоб.

– Да никогда он не был вертолетчиком! – запротестовали в толпе.

– Как это не был?! – возмутился незнакомец. – Когда мы вместе служили в Рыбнадзоре.

– Кто служил в Рыбнадзоре? – продолжала горячиться толпа. – Левка от армии косил. С белым билетом по причине плоскостопия.

– Какое плоскостопие?! – не на шутку разволновался незнакомец. – И какой-такой Левка? Он – Николай.

– Так тебе нужен другой покойник, болван, – догадливо вскричал Рунич. – Ищи своего покойника!

– Как своего? – незнакомец огляделся. – То-то я смотрю, собрались какие-то хмыри, – пробормотал он и направился к стоящему поодаль зеленому гробу.

А в проеме двери, на его месте, возник священник в рясе и высокой черной камилавке с крестиком. Откинув полог рясы, священник выпростал руку, поднес к лицу бумажку, стараясь прочесть имя усопшего.